Закон суров, но он закон...

М юрист


Курс лекций (ответственный редактор О. Н. Садиков). М. Юристъ, 2001

Гражданское право России. Общая часть: Курс лекций (ответственный редактор - О.Н. Садиков). - М. Юристъ, 2001.Ответственный редактор доктор юридических наук профессор О.Н. Садиков.Рассматриваются все основные темы Общей части гражданского права России, которое получило существенное обновление в новом Гражданском кодексе РФ (часть первая) и дополняющих его федеральных законах. Особое внимание уделяется институтам, обслуживающим рыночные отношения (правовой статус хозяйственных обществ, ценные бумаги, свобода договора, правовой режим объектов права собственности, приватизация). Использована практика Высшего Арбитражного Суда РФ и Верховного Суда РФ.

Для студентов, аспирантов и преподавателей юридических и экономических учебных заведений, юрисконсультов, работников коммерческих организаций, а также всех лиц, интересующихся состоянием и развитием гражданского законодательства России

Авторский коллектив:

Брагинский М.И., доктор юридических наук, профессор - гл. 25, 26, 28, 29;

Залесский В.В., доктор юридических наук, профессор - гл. 7, 8, 9;

Клейн Н.И., кандидат юридических наук, профессор - гл. 4, 32;

Левшина Т.Л., старший научный сотрудник - § 1-4 гл. 10;

Литовкин В.Н., кандидат юридических наук - гл. 21, 22;

Масевич М.Г., доктор юридических наук, профессор - гл. 14, 18, 19, 20;

Павлодский Е.А., доктор юридических наук, профессор - гл. 11;

Рахмилович В.А., доктор юридических наук, профессор - гл. 6;

Садиков О.Н., доктор юридических наук, профессор - гл. 1, 2, 3, 12, 13, 31, 33;

Сойфер Т.В., кандидат юридических наук - гл. 27;

Чубаров В.В., кандидат юридических наук - гл. 15, 16, 17, 23, 24;

Шелютто М.Л., кандидат юридических наук - § 5 гл. 10;

Шилохвост О.Ю., кандидат юридических наук - гл. 30;

Ярошенко К.Б., доктор юридических наук, профессор - гл. 5

Предисловие

Гражданское право, регулирующее имущественные отношения граждан и юридических лиц, в условиях перехода России к рыночной экономике претерпело коренные изменения, отраженные в нормах нового Гражданского кодекса РФ и принятых в его развитие и дополнение федеральных законов. Ввиду широты и значимости отношений гражданского права изучение и правильное применение норм нового гражданского законодательства РФ является важнейшим условием успешной предпринимательской деятельности и нормального функционирования имущественных отношений с участием граждан.

Настоящая книга может служить учебным пособием по общей части гражданского права РФ, она существенно расширяет и углубляет ранее подготовленный тем же авторским коллективом краткий курс лекций по гражданскому праву РФ, изданный в 1996 г.

В книге рассмотрены все вопросы общей части гражданского права РФ, причем отдельные его институты излагаются применительно к системе ГК РФ 1994 г., что облегчает читателю ознакомление с новым гражданским законодательством, его учебное и практическое использование. В гл. 2, посвященной истории науки гражданского права России, показано развитие научных исследований в этой области и названы наиболее важные научные публикации отечественных цивилистов, сохраняющие свое научное и практическое значение.

Авторы отказались от включения в книгу главы о гражданском правоотношении, поскольку это привело бы к повторениям со смежными разделами общей части (субъекты и объекты гражданского права). Вместе с тем книга дополнена гл. 21 о праве собственности на природные ресурсы - новой для учебных пособий по гражданскому праву. В этой области складываются отношения гражданско-правового характера, и глава знакомит читателя с состоянием новейшего законодательства РФ по данному вопросу и его основными проблемами.

При изложении законодательного материала авторы стремились максимально полно освещать новые положения действующего гражданского законодательства РФ, отражающего и закрепляющего начала рыночной экономики: частную собственность, свободу предпринимательской деятельности и ее организационно-правовые формы, свободу договора. В большинстве глав даются сведения о практике высших судебных инстанций РФ по применению норм нового ГК РФ.

В конце книги названы основные юридические публикации отечественных авторов, ознакомление с которыми будет способствовать углубленному пониманию и изучению рассматриваемых институтов гражданского права.

Авторы надеются, что подготовленная ими книга будет помогать изучению нового гражданского законодательства РФ в учебных заведениях, его правильному применению на практике и защите имущественных прав граждан и юридических лиц.

Законодательный материал приводится в книге по состоянию на июнь 2001 г.

После подготовки корректуры к печати 11 июля 2001 г. был принят важный Федеральный закон "О политических партиях"*(3); кроме того, Государственной Думой были приняты и в июле 2001 г. одобрены Советом Федерации федеральные законы "О государственной регистрации юридических лиц" и "О внесении изменений и дополнений в Федеральный закон "Об акционерных обществах". Нормы этих законов следует учитывать при ознакомлении с соответствующими разделами настоящей книги.

Раздел. I Общие положения

Глава 1. Предмет, основные начала и система гражданского права

§ 1. Предмет гражданского права

1. Действующее в Российской Федерации право регулирует различные стороны жизни нашего государства и общества и распадается на ряд крупных структур и отраслей, имеющих значительные правовые особенности как в содержании правовых норм, так и в механизме их практического применения.

Наиболее общим является подразделение права на публичное и частное. Такое разделение сложилось в результате исторического развития права и признается юристами многих поколений, которые при некотором различии формулировок усматривают его основания в том, что право публичное есть сфера прежде всего общегосударственных интересов, где широко применяется централизованное и императивное регулирование, а право частное - область интересов отдельных личностей, и здесь допускается юридическая децентрализация, получающая свое выражение в широком использовании начал равенства, диспозитивности, свободы предпринимательской деятельности и договора*(4).

Таким образом, публичное право - это сфера властных отношений. Оно включает в себя такие отрасли, как право государственное, административное, природоохранительное, бюджетное, налоговое, уголовное, судопроизводство. Частное право - это область, где стороны равноправны. К сфере частного относятся право гражданское, семейное и от части трудовое.

Деление права на публичное и частное, не исключающее использования в каждой из этих сфер методов регулирования другой правовой сферы, позволяет правильно оценить и понять главные задачи и общие особенности современного правового механизма, а также способствует решению многих общих юридических проблем, возникающих как при разработке законодательства, так и в правоприменительной деятельности.

Вместе с тем значение деления права на публичное и частное не следует преувеличивать, что нередко делается в последние годы, ибо такое деление имеет общий характер, прямо на систему и содержание законодательства не воздействует и допускает отступления и изъятия, отражающие особенности отдельных правовых институтов и реальный ход экономического развития в отдельных государствах*(5).

2. Гражданское право - основная отрасль частного права, имеющая огромное значение для всех сторон жизни современного общества, особенно в условиях перехода экономики России к рыночной экономике. Это обусловлено важностью и широтой тех общественных отношений, которые являются предметом гражданского права, разработанностью его норм и их повседневным практическим применением, а также использованием категорий и опыта гражданского права в смежных отраслях (природоохранительном, семейном, трудовом праве).

Основным предметом гражданского права, определяющим его природу, назначение и правовые особенности, являются имущественные отношения рынка, которые в законодательстве и литературе именуются также экономическими, предпринимательскими и хозяйственными.

Имущественные отношения в современном государстве складываются между гражданами, юридическими лицами, государственными органами и образованиями. Их в общей форме можно определить как общественные отношения, возникающие в связи с использованием различных имущественных благ (природных ресурсов, вещей, работ, услуг, денежных средств и др.). Уже из этого общего определения очевидно, что имущественные отношения разнообразны и возникают в различных сферах жизни государства. Основную и наиболее важную их группу составляют отношения участников рынка, связанные с реализацией производимых ими товаров и оказываемых услуг.

Гражданское право исторически сложилось как отрасль права, предметом которой являются именно имущественные отношения рынка, т.е. отношения, связанные с обменом и имеющие товарно-денежный характер. Основы правового регулирования таких имущественных отношений были выработаны еще в Римском государстве (I век н.э.), оказались на редкость удачными и используются, разумеется, с весьма значительными модификациями, в большинстве современных стран*(6). Отсюда - единство во многих понятиях гражданского права и возможность и целесообразность использования зарубежного опыта, что существенно облегчает международные экономические связи между предпринимателями, а также привлечение иностранных инвестиций.

Осуществляемый в России переход к рыночной экономике, принципы которой закреплены в Конституции РФ 1993 г., означает признание частной собственности, расширение прав предпринимателей, свободу договора, здоровую конкуренцию и использование финансово-денежных мер воздействия на экономику взамен ранее практиковавшихся административно-плановых методов регулирования. Иначе говоря, товарно-денежные отношения получают развитие и правовую защиту. В этих условиях сфера гражданского права расширяется, и оно становится важнейшим правовым регулятором происходящих в стране экономических и социальных процессов.

Если при ранее существовавшей в РФ плановой экономике механизм гражданско-правового регулирования, и прежде всего договорные отношения, носил во многом формальный характер, ибо был подчинен обязательным плановым заданиям, а права производителей - государственных предприятий были ограничены, то в современных условиях рынка предприниматели - граждане и предприятия всех форм собственности получили широкую хозяйственную самостоятельность и имеют возможность проявлять предпринимательскую инициативу и эффективно вести производственно-хозяйственную деятельность с целью получения прибыли и удовлетворения потребностей общества.

В экономической литературе рынок характеризуется как взаимодействие продавцов и покупателей, каждый из которых самостоятелен в своих действиях*(7). Гражданское право через систему своих институтов призвано определять предпосылки, основные формы и методы такой самостоятельной предпринимательской деятельности и давать ей необходимую правовую защиту. Такую же правовую защиту гражданское право дает и потребительским, и личным отношениям граждан, круг которых в условиях рынка заметно расширяется.

В ГК России 1994 г. имущественные отношения рынка названы как составляющие главный предмет гражданского права (п. 1 ст. 2). Они характеризуются как отношения, основанные на равенстве, автономии воли и имущественной самостоятельности их участников. В этой же ст. 2 перечисляются основные группы отношений гражданского права: правовое положение участников гражданского оборота, право собственности и другие вещные права, право на результаты интеллектуальной деятельности (патентное и авторское право), договоры и иные обязательства. В сферу гражданского права входит также наследственное право.

При характеристике отношений, составляющих предмет гражданского права, п. 1 ст. 2 ГК особо выделяет основные имущественные отношения рынка - отношения предпринимателей и определяет их как самостоятельную, осуществляемую на свой риск деятельность, направленную на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг лицами, зарегистрированными в этом качестве.

Субъектами имущественных отношений, регулируемых гражданским правом, могут быть как граждане, так и юридические лица всех видов, а также Российская Федерация, ее субъекты: республики, края, области, города федерального значения, автономная область, автономные округа, а также городские, сельские поселения и другие муниципальные образования (ст. 124 ГК) в тех случаях, когда они выступают в качестве носителей имущественных прав. В число субъектов названных отношений входят и иностранные граждане и организации.

Предмет имущественных отношений, регулируемых гражданским правом, как правило, выражен или может быть определен в денежной форме, а сами отношения сторон обычно имеют возмездный характер, что отвечает требованиям рынка. Однако в числе регулируемых гражданским правом отношений не единичны и отношения, в которых начало возмездности отсутствует (например, договоры дарения, безвозмездного пользования имуществом и другие безвозмездные сделки, совершаемые в интересах благотворительности и рекламы).

3. Наряду с имущественными предметом гражданского права охватываются две группы неимущественных отношений. Первую группу, о которой говорится в ч. 1 ст. 2 ГК, образуют личные неимущественные отношения, тесно связанные с имущественными- это отношения в области интеллектуальной собственности (патентного и авторского права), субъекты которого наряду с имущественными правами обладают правомочиями личного характера (право на авторство, неприкосновенность созданного произведения). Неимущественные отношения личного характера, сопутствующие имущественным, возникают в деятельности хозяйственных товариществ и обществ, участники которых вправе участвовать в управлении делами товарищества и общества, получать информацию об их деятельности и знакомиться с соответствующей документацией. В виду тесной связи названных личных прав с имущественными и их регламентации в рамках единых законодательных актов и те, и другие должны входить в предмет одной отрасли права - в данном случае гражданского права.

Вторую группу неимущественных отношений, входящих в состав гражданского права, образуют так называемые неотчуждаемые права и свободы человека и другие нематериальные блага, которые, согласно п. 2 ст. 2 ГК, защищаются гражданским законодательством, если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ. К числу таких прав и свобод относятся жизнь и здоровье, честь и доброе имя, неприкосновенность частной жизни, деловая репутация и некоторые другие (их примерный перечень дается в ст. 150 ГК).

Эти личные права обладают большой социальной ценностью и имеют ряд особенностей. Они принадлежат гражданам преимущественно от рождения или в силу закона, неотчуждаемы и непередаваемы иным способом. Такие права очень различны по своему содержанию. Они не подлежат ограничению, а в случае их нарушения допускается требование о компенсации морального вреда (ст. 151 ГК). Задача права в этой области состоит не столько в регламентации названных прав, сколько в их эффективной защите. Это отражено в п. 2 ст. 2 ГК, где говорится, что неотчуждаемые права и свободы человека не регулируются, а защищаются нормами гражданского законодательства. При различиях в редакции содержание употребляемых законом терминов - регулирование и защита - во многом идентично.

Согласно абз. 4 п. 1 ст. 2 ГК правила гражданского законодательства применяются к отношениям с участием иностранных граждан, лиц без гражданства и иностранных юридических лиц, если иное не предусмотрено федеральным законом. Указанные отношения - особая и обширная область гражданского права, на которую помимо норм национального права распространяются положения соответствующих международных договоров и которая является предметом науки международного частного права и соответствующих учебных курсов. В настоящей работе проблематика международного частного права не рассматривается.

4. Для гражданского права характерны специфические приемы правового регулирования и защиты имущественных прав, которые в совокупности образуют то, что в юридической науке принято называть методом правового регулирования. Основными и наиболее важными чертами метода гражданско-правового регулирования являются следующие.

Во-первых, равенство участников гражданских отношений. Субъекты гражданского права - граждане, юридические лица и государственные образования - обладают, конечно, разными правами и обязанностями. Однако вступая в имущественные отношения и реализуя их, они равны, и ни одна из сторон не вправе предписывать другой определенное правовое поведение. В отличие от отношений публичного права, в которых один из участников (государственный орган) наделен властными правомочиями, отношения субъектов гражданского права базируются на основе их равенства и свободного волеизъявления.

Во-вторых, диспозитивность нормативно-правового регулирования, выражающаяся в том, что нормы гражданского законодательства предоставляют субъектам широкую свободу в определении и осуществлении их имущественных прав и содержат большое число диспозитивных правил, от которых участники гражданско-правовых отношений могут отступать, если это вызывается их интересами и соответствует их возможностям. Особенно широкий диапазон таких правил содержат нормы, относящиеся к сфере договорных отношений.

В-третьих, защита нарушенных гражданских прав осуществляется путем применения мер имущественного характера, и заключается прежде всего в возложении обязанности возместить причиненные имущественные потери - убытки, а также уплатить неустойку (пени, штраф), если она была предусмотрена. Наряду с этим используются и такие меры имущественного воздействия, как признание права, восстановление ранее существовавшего положения, признание сделки недействительной, исполнение обязанности в натуре (ст. 12 ГК). Допускается и самозащита гражданских прав, если она соразмерна нарушению (ст. 14 ГК).

Наконец, в-четвертых, принудительная защита гражданских прав, если они не восстанавливаются другой стороной добровольно, осуществляется в судебном порядке путем обращения потерпевшего в суд общей юрисдикции, арбитражный суд или избранный сторонами третейский суд, когда спорные вопросы разрешаются с участием избранных сторонами третейских судей. Защита гражданских прав в административном порядке (обращение в вышестоящий государственный орган должника) применяется в виде исключения. Судебная защита гражданских прав делает ее свободной от ведомственных влияний и более надежной, поскольку осуществляется в предписанных законом процессуальных формах и с участием самих сторон или их представителей.

Изложенные особенности правового регулирования, присущие гражданскому праву, отражают требования рыночной экономики, которая основывается и успешно функционирует только при наличии у субъектов предпринимательской деятельности хозяйственной самостоятельности. В условиях планово-административной экономики, существовавшей в СССР, эти положительные стороны гражданско-правового регулирования не могли в полной мере быть использованы. В настоящее время препятствия к этому во многом устранены, и гражданское право становится важнейшим правовым инструментом, используемым Российским государством для развития экономики, основанной на рыночных отношениях.

В литературе было высказано мнение о том, что главной сущностной чертой гражданско-правового метода является правонаделение, т.е. наделение участников отношений субъективными правами как средствами удовлетворения признаваемых законом интересов и обеспечения права соответствующими юридическими мерами*(8). Однако этот вывод в дальнейшем поддержки не получил и едва ли правильно и более ясно характеризует существо методов гражданского права. Правонаделение является общей чертой законодательного регулирования, хотя, конечно, объем прав, предоставляемых участникам общественных отношений в их отдельных сферах, различен, и в гражданском праве он шире. Кроме того, правонаделение само по себе еще не раскрывает содержания самого права и предоставляемых правомочий по его реализации, что является главным для характеристики методов правового регулирования.

ex.kabobo.ru

Георг Зиммель - Избранное. Том 2. Созерцание жизни

Георг Зиммель. Избранное. Том 2. Созерцание жизни - М.: Юрист, 1996. - (Лики Культуры)

Социальная дифференциация

Социологические и психологические исследования

Глава 1

Введение. К теории познания социальной науки

Материал социальной науки; сложный характер его.

Невозможность социологических законов.

Понятие общества; критика его с точки зрения индивидуалистического реализма. Понятие индивида

Единство общества как взаимодействие его частей. Концентрация этого взаимодействия и превращение его в объективные образования

В отношении между теорией и практикой наблюдается одна особенность, которая уже не раз констатировалась в применении к сложным образованиям и которая состоит в том, что отношение одного целого к другому повторяется в отношении между частями одного из этих целых. Если в пределах теоретического познания иметь ввиду не чисто идеальное содержание его, а его образование - психологические мотивы, методологические приемы и систематические цели, - то и познание окажется областью человеческой практики, которая, в свою очередь, снова делается предметом теоретизирующего познания. Тем самым в то же время дан и критерий, определяющий характер теоретико-познавательного и методологического рассмотрения наук: в качестве теории это рассмотрение так относится к исследованию, направленному на объекты, как именно теория относится к практике, т.е. оно имеет меньше значения, самостоятельности, носит скорее характер регистрации, чем приобретения, повторяет на высшей ступени сознания только формальные стороны уже данного содержания. В общем, для человека важнее нечто делать, чем знать, как он это делает, и факт делания всегда также предшествует ясному его осознанию. Да, в области бессознательного остается [[стр. 301]] обыкновенно не только "как", но и "для чего" познания, коль скоро оно переступает ближайшую ступень целевого ряда и задается вопросом относительно более отдаленных или последних своих целей; включение отдельного познания в замкнутую систему истин, его служебное значение как средства для высшего познания, восприятия или действования, сведение их к первым началам, - все это задачи, которые, конечно, стоят на первом месте в идеальном мировоззрении, но фактически в процессе его образования и по времени, и по важности они оказываются всего лишь эпилогом.

Соответственно этому ходу исторического развития познания следовало бы, особенно в такой едва нарождающейся науке, как социология, все силы отдавать отдельным исследованиям, которые прежде всего могли бы вложить в нее содержание и придать ей надежное значение, а вопросы о методе и о последних целях были бы оставлены в стороне до тех пор, пока не оказалось бы достаточного фактического материала для ответа на них. Дело здесь также и в том, что иначе была бы опасность создать форму, не обеспечив для нее возможного содержания, кодекс законов без субъектов, ему повинующихся, правило без отдельных случаев, из которых оно выводится и которые подтверждали бы его верность.

Все это мы в общих чертах признаем, однако же нынешнее состояние наук позволяет создавать науку иным способом, отличным от прежних, описанных нами выше. Подобно тому как современная политическая революция отличается от революций прошлых эпох тем, что стремится осуществить уже известный, в каком-нибудь другом месте осуществленный и испытанный строй, ибо теперь сознательное усвоение теории предшествует практике и служит для нее образцом: также точно, вследствие более высокой сознательности, свойственной современному духу, позволительно сначала на основании множества существующих наук и доказанных теорий наметить контуры, формы и цели новой науки, а уже затем приступать к ее фактическому построению.

Для социологии к этому присоединяется еще одна особенность. Она является наукой эклектической, поскольку продукты других наук составляют ее материал. Она пользуется данными исторических исследований, антропологии, статистики, психологии как полуфабрикатами: она не обращается непосредственно к сырому материалу, который перерабатывают другие науки, но, будучи наукой, так сказать, второй степени, она творит новый синтез из того, что уже является синтезом для первых. В [[стр. 302]] современном своем состоянии она дает лишь новую точку зрения для рассмотрения известных фактов. Но именно потому ей особенно важно установить эту точку зрения, так как только от нее наука получает свой специфический характер, а не от своего материала, который уже раньше известен по своему фактическому составу. В этом случае общие точки зрения, единство последней цели, способ исследования по праву являются тем, что прежде всего должно быть осознано, должно фактически наличествовать в сознании, чтобы создалась новая наука, тогда как другие науки начинают скорее с материала, чем с его оформления: это последнее дается в них более непосредственно самим материалом. Едва ли нужно упоминать о том, что здесь дело идет лишь о различиях в степени, что в конечном счете ни в одной науке содержание не состоит только из объективных фактов, но всегда заключает в себе их толкование и оформление по категориям и нормам, которые для данной науки являются a priori, т.е. вносятся постигающим духом в факты, в себе и для себя изолированные. В социальной науке имеет место лишь количественный перевес комбинаторного начала в сравнении с другими науками, и поэтому по отношению к ней представляется особенно оправданным подвергнуть теоретическому осознанию те точки зрения, которыми она руководствуется в своих комбинациях.

Однако это, конечно, не значит, что основные понятия социологии нуждаются в бесспорных и четко очерченных дефинициях, что, например, с самого начала можно ответить на вопросы: что есть общество? что есть индивидуум? как возможны взаимные психические воздействия индивидуумов друг на друга? и т.д.. Напротив, и здесь следует удовлетвориться только приблизительным указанием области и ожидать полного проникновения в сущность объектов от завершения науки, а не до него, если не хотят впасть в заблуждение старой психологии, полагавшей, что нужно определить сущность души, прежде чем научно познавать душевные явления. Все еще не утратила силу истина, высказанная Аристотелем: то, что по существу своему занимает первое место, является для нашего познания самым последним. В логически-систематическом построении науки дефиниции основных понятий занимают, конечно, первое место, но только законченную науку можно построить таким образом, - начиная с самого простого и ясного. Если науку еще предстоит создать, то нужно исходить из непосредственно данных проблем, которые всегда в высшей степени сложны и лишь постепенно могут быть разложены на свои элементы. Самый [[стр. 303]] простой результат мышления отнюдь не есть результат самого простого мышления.

Может быть, именно в социальной науке непосредственно данная проблема есть одна из самых сложных, какие вообще можно помыслить. Если человек есть высшее создание, вершина естественного развития, то лишь потому, что в нем сосредоточился максимум разнообразных сил, которые и создали этот микрокосм путем взаимной модификации, уравнивания и отбора; очевидно, всякая организация является тем более высокой, чем многообразнее те силы, которые пребывают в ней в равновесии. Если даже отдельное человеческое существо обладает почти необозримым множеством скрытых и действующих сил, то еще больше сложности должно быть там, где происходят воздействия таких существ друг на друга и где сложность одного, до известной степени умножаясь на сложность другого, делает возможными бесконечные комбинации. Итак, если задача социологии состоит в описании форм совместного бытия людей и нахождении правил, которые лежат в основании взаимоотношения индивидуумов, поскольку они являются членами группы, и групп между собой, то вследствие такой сложности этих объектов наша наука в теоретико-познавательном отношении (я должен буду дать ему детальное обоснование) оказывается в одном ряду с метафизикой и психологией. Обе они отличаются тем, что совершенно противоположные утверждения обнаруживают в них свою равную вероятность и доказуемость. То положение, что мир абсолютно един в своей первооснове и что всякая индивидуализация и всякое различие являются лишь обманчивой видимостью, можно сделать настолько же правдоподобным, как и веру в абсолютную индивидуальность каждой части мира, в котором даже ни один древесный лист не тождествен другому, и веру в то, что всякая унификация есть субъективное добавление нашего духа, лишь следствие психологического стремления к единству, для которого нельзя было бы найти никакого объективного оправдания. Объяснение всего мирового процесса с механической и материалистической точки зрения настолько же является высшей целью метафизики, как и противоположное указание на нечто духовное, которое повсюду проглядывает сквозь явления и составляет подлинно высший смысл мира; если один философ признает мозг вещью в себе духа, а другой - дух вещью в себе мозга, то один приводит в пользу своего мнения столь же глубокие и веские основания, как и другой. То же самое мы находим в психологии, не тогда, когда связь с физиологией еще дает [[стр. 304]] ей возможность изолировать и тем самым более точно наблюдать элементарные чувственные основы душевной жизни, а тогда, когда вопрос заключается в установлении причинных отношений между мыслями, чувствами и волевыми актами, всплывающими на поверхность сознания. Так, мы видим, что усиление личного счастья является причиной бескорыстного дружелюбия, желания видеть другого таким же счастливым, каким чувствуешь самого себя, - но так же часто оно является и причиной жестокосердой гордости, неспособности понимать чужие страдания; и то и другое может быть одинаково психологически убедительно. Подобным же образом мы выводим с одинаковой вероятностью и то, что удаленность друг от друга усиливает известные взаимные чувства людей, и то, что она их ослабляет; что не только оптимизм, но именно пессимизм также является предпосылкой энергичного этически ориентированного поведения; что любовь к более узкому кругу людей делает сердце доступным и интересам более широких кругов, а с другой стороны, что она замыкает его и закрывает в него доступ последним. И, подобно содержанию, направление психологической связи может быть изменено на обратное, отчего оно не становится менее правильным. Один психолог доказывает нам, что безнравственность есть причина внутренне ощущаемого несчастья, такими же вескими аргументами, как другой, - что несчастье есть причина деморализации; в пользу того, что вера в известные религиозные догмы является причиной духовной несамостоятельности и оглупения, приводят не менее основательные доводы и примеры, как и в пользу противоположного утверждения, что духовная несостоятельность людей является истинной причиной того, что они хватаются за веру в сверхъестественное. Короче говоря, ни в области метафизики, ни в области психологии не обнаруживается однозначности, свойственной научному правилу, но всегда есть возможность противопоставить каждому наблюдению или предположению противоположное ему.

Причина этой бросающейся в глаза двусмысленности явно состоит в том, что объекты, об отношениях которых высказываются суждения, уже в себе и для себя не однозначны. Целое мира, о котором говорят метафизические утверждения, содержит в себе такую полноту и разнообразие частных моментов, что почти для каждого утверждения об одном и том же можно найти целый ряд подтверждений, психологический вес которых нередко достаточно велик, чтобы вытеснить из сознания противоположный опыт и объяснения, а они, в свою очередь, [[стр. 305]] определяют общий характер видения мира теми, кто духовно предрасположен именно к этому. Ошибка состоит лишь в том, что либо частную истину обобщают, придавая ей абсолютную значимость, либо из наблюдения некоторых фактов делают заключение о целом, что было бы невозможно, если бы наблюдение продолжалось дольше; иными словами можно сказать, что заблуждение состоит не столько в содержании суждения, сколько в том значении, которое ему придается, не столько в качестве, сколько в количестве. Примерно в том же заключен источник неудовлетворительности психологических суждений. Общие понятия психических функций, между которыми они устанавливают связь, настолько общи и содержат такое множество оттенков, что в зависимости от того, на какой из них обращают внимание, из тождественного по названию аффекта могут вытекать совершенно различные последствия: так, например, понятие счастья или понятие религиозности охватывают такую широкую область, что отстоящие друг от друга моменты одного и того же, хотя и подводятся под одно понятие, но постигаются совершенно как причины разнородных следствий. Поэтому ни одно из общих психологических высказываний не является вполне неверным; они по большей части вводят в заблуждение лишь постольку, поскольку упускают из виду то специфическое различие, которое, ближе определяя обсуждаемые общие понятия, устанавливает между ними то одну, то другую, совершенно противоположную, связь. Совершенно верно, что разлука усиливает любовь; но не разлука вообще усиливает любовь вообще, а лишь известные виды их стоят в таком отношении; верно также и то, что разлука уменьшает любовь; но не всякая разлука всякую любовь, а известный оттенок первой уменьшает известный оттенок второй. Здесь надо также особенно иметь в виду влияние количественной стороны душевного аффекта. Мы можем, конечно, подвести известные изменения чувства только под логическую и речевую категорию количества и потому обозначаем их все тем же самым понятием; но в действительности при этом происходят и внутренние качественные изменения. Подобно тому как крупный капитал, хотя и отличается от мелкого только количественно, но производит хозяйственное действие качественно иного рода, также и даже еще в большей степени, различие между более сильным и менее сильным чувством в любви и ненависти, гордости и смирении, радости и горе является только по видимости количественным, в действительности же оно настолько универсально, что в тех случаях, когда нужно высказать общее суждение о [[стр. 306]] психологических соотношениях некоторого чувства как такового, то, в зависимости от количества его, о котором как раз и собраны данные опыта, может быть доказано наличие самых разнородных связей. А теперь - о том, что является самым важным для той аналогии, которую я имею в виду. Если мы говорим, что одно психическое событие является причиной какого-нибудь другого, то здесь изолированность и самостоятельность первого (каким оно предстает в словесном выражении) никогда не выступает достаточным основанием для второго; напротив, все остальное сознательное и бессознательное душевное содержание служит для того, чтобы в соединении с вновь возникшим душевным движением осуществить последующий процесс. Поскольку такие психические события, как любовь, ненависть, счастье, или такие качества, как ум, раздражительность, смирение и т. п., называют причинами, в них объединяют целый комплекс разнообразных сил, которые только получают свою окраску или направление от той силы, которая оказалась на самом переднем плане. Определяющим моментом является при этом не только общее теоретико-познавательное основание, согласно которому действие каждой силы зависит от всего остального состояния сущности, в которой она себя проявляет, так что это действие можно рассматривать до известной степени как равнодействующую той силы, которая выдвинута на первый план, и некоторым числом других сил, действующих в то же мгновение и на тот же пункт: но именно человеческая душа представляет собой столь исключительно сложное образование, что подведение под одно единое понятие какого-нибудь ее процесса или состояния есть только именование a potiori ; в нашей душе всегда совершается одновременно так много процессов, действует одновременно так много сил, что установление причинной связи междупростыми психологическими понятиями, как было в прежних примерах, всегда является очень односторонним; дело обстоит не так, что один единообразный аффект переходит в другой единообразный, но это изменение происходит в совокупных состояниях, причем указанные аффекты образуют в них только главные, особенно ярко высвеченные моменты, которые и получают свою определенную окраску от множества одновременно сосуществующих душевных содержаний. Подобно тому как тон получает свой звуковой оттенок от одновременно звучащих обертонов, и мы, следовательно, слышим не чистый тон, но большое число тонов, из которых один [[стр. 307]] только сильнее всего выделяется, но отнюдь не определяет самостоятельно эстетического впечатления: точно также у каждого представления, каждого чувства есть много психических спутников, которые его индивидуализируют и определяют его дальнейшие действия. Из всей полноты одновременного психического содержания области ясного сознания достигают всегда только немногие руководящие представления, и причинная связь, один раз установленная между ними, в следующий раз оказывается уже больше не значимой, потому что тем временем изменилось совокупное состояние души, и некоторые процессы, которые в первый раз действовали, скажем, в пользу этой связи, во второй, раз ей противодействовали. Вот почему психология не может добиться законов в естественнонаучном смысле: из-за сложности ее явлений в душе нельзя наблюдать ни одного изолированного простого действия сил, но каждое из них сопровождается столькими побочными явлениями, что никогда нельзя установить с полной уверенностью, что же именно в действительности является причиной данного следствия или следствием данной причины.

Тем не менее было бы несправедливо отрицать на этом основании научную ценность утверждений метафизики и психологии. Если они и не представляют собой точного познания, то все же его предвещают. До известной степени они помогают ориентироваться в явлениях и создают понятия, постепенное утончение, разложение и новое сочленение этих понятий на иных основаниях создает возможность все большего приближения к истине; они устанавливают между ними связи, хотя и односторонние, но их односторонность парализуется противоположной односторонностью; они представляют, по крайней мере, первую организацию масс, хотя и не господствуют еще над ними настолько, чтобы проникнуть в отношения последних простых частей, на которые наука в конечном счете стремится разложить сложные явления.

В подобном же положении находится ныне и социология. Так как ее предмет заключает в себе множество движений, то, в зависимости от наблюдений и тенденций исследователя, типичным и внутренне необходимым оказывается то одно из них, то другое; отношение индивидуума к всеобщности, причины и формы образования групп, противоположности классов и переходы от одного к Другому, развитие отношений между руководящими и подвластными и бесконечное число других вопросов нашей науки проявляется в такой массе разнообразных исторических воплощений, что всякое единообразное [[стр. 308]] нормирование, всякое установление постоянной формы этих отношений должно оказаться односторонним, и противоположные утверждения о них могут быть подтверждены многочисленными примерами. Основание более глубокое заключается и здесь : в сложности объектов, которые совершенно не поддаются разложению на простые части и их элементарные силы и отношения. Каждый общественный процесс или состояние, которое мы делаем своим объектом, есть определенное явление и, следовательно, результат действия бесчисленных много глубже лежащих частичных процессов. Так как одинаковые действия могут иметь своим источником очень разные причины, то возможно, что в точности то же самое явление будет вызвано совершенно разными комплексами сил, которые, соединившись в одном пункте для одного и того же действия, в своем дальнейшем развитии, выходящем за его пределы, принимают снова совершенно различные формы. Поэтому то, что в больших эволюционных рядах имеется два одинаковых состояния или периода, еще не позволяет сделать вывод, что последствия этого отрезка развития в одном ряду будут одинаковы с последствиями соответствующего периода в другом; в дальнейшем снова сказывается различие исходных пунктов, которое перед этим было лишь вытеснено случайным и преходящим сходством. Естественно, что такое положение дела вероятнее всего будет часто встречаться там, где количество, сложность и трудность познания отдельных факторов и частных причин наибольшие. А это, как мы уже указывали, в высшей степени свойственно общественным явлениям; первичные элементы и силы, из которых они образуются, так необозримо разнообразны, что сотни раз возникают одинаковые явления, дальнейшее развитие которых в следующий момент идет в совершенно различных направлениях, - совершенно так же, как благодаря сложности душевных сил совершенно одинаковые явления сознания вызывают то одни, то другие прямо противоположные им последствия. То же самое можно наблюдать и в других науках. Мы видим, как в истории гигиены, особенно в теориях питания, сменяют друг друга самые противоположные утверждения о достоинстве какого-нибудь пищевого продукта. Но в человеческом теле фактически активно так много сил, что вновь появляющееся воздействие может иметь самые разнообразные последствия, способствовать одним и мешать другим. Поэтому возможно, что ни одна из этих теорий не впадает в совершенное заблуждение, устанавливая причинное отношение между пищевым продуктом и человеческим организмом, ошибка [[стр. 309]] состоит лишь в том, что она это отношение выдается за единственное и окончательное. Такая теория забывает, что то, что в очень сложной системе действует определенно в одну сторону, может наряду с этим действовать в другую сторону совершенно противоположным образом, и перескакивает через временные и реальные промежуточные звенья, стоящие между непосредственным действием силы и заключительным общим состоянием целого, на которое она односторонне действует.

Именно эта неопределенность конечных результатов некоторого процесса в социальном теле, которая приводит к появлению в социологическом познании столь многих противоположных утверждений, оказывает то же действие и в практических социальных вопросах; разнообразие и враждебность в этих вопросах партий, из которых каждая все же надеется достигнуть своими средствами одной и той же цели - наивысшего общего блага, доказывает своеобразный характер социального материала, не поддающегося вследствие своей сложности никаким точным расчетам. Поэтому нельзя говорить о законах социального развития. Конечно, каждый элемент общества движется по естественным законам; но для целого законов нет; здесь, как и во всей природе, нет высшего закона, который, возвышаясь над законами, управляющими движениями мельчайших частей, объединял бы эти движения всегда одинаково и соединял бы их, приводя к одному и тому же общему результату. Поэтому мы не можем знать, не сокрыты ли в каждом из двух кажущихся одинаковыми общественных состояний те силы, которые в следующее мгновение извлекут из них совершенно различные явления. Подобно этому и дифференциация, которая будет предметом дальнейших рассуждений, не является особой силой или эаконом, вторгающимся в игру изначальных сил социального формообразования; она есть лишь выражение для феномена, порождаемого действиями реальных элементарных сил. И далее: там, где мы пытаемся определить последствия комплекса простых явлений, нам удается лишь при помощи труднейших и часто совершенно неприменимых к высшим областям методов установить то явление, действие которого было единственным или существенным; вообще там, где разнородное вступает в отношение с разнородным и отношение это выступает как нечто единообразное, всегда в высшей степени легко сделать ошибку в определении подлинных носителей как причины, так и действия.

Такая постановка вопроса приводит к возражению, которое вообще можно сделать против науки об обществе с точки [[стр. 310]] зрення теории познания. Понятие общества имеет смысл, очевидно, только в том случае, если оно так или иначе противополагается простой сумме отдельных людей. Ведь если бы оно совпадало с последней, то, видимо, могло бы быть объектом науки только в том смысле, в каком, например, "звездное небо" , может быть названо объектом астрономии; но на самом деле это лишь имя собирательное, и астрономия устанавливает только движения отдельных звезд и законы, которые ими управляют. Если общество есть такое соединение отдельных людей, которое представляет собой только результат нашего способа рассмотрения, а настоящими реальностями являются эти отдельные люди, то они и их поведение образуют настоящий объект науки, и понятие общества улетучивается. И это, видимо, действительно так и есть. Ведь ощутимо только существование отдельных людей, их состояния и движения; поэтому речь может идти лишь о том, чтобы понять их, тогда как возникшая только в результате идеального синтеза совершенно неощутимая сущность общества не может быть предметом мышления, направленного на исследование действительности.

Это. сомнение в том, что социология имеет смысл, по своей основной идее совершенно справедливо: в самом деле, мы должны возможно точнее различать реальные сущности, которые мы имеем право рассматривать как объективные единства, и их соединения в комплексы, которые как таковые существуют лишь в нашем синтезирующем духе. Конечно, все реалистическое знание покоится на возвращении к первым; познание общих понятий (отживший платонизм, который все никак еще не успокоится, контрабандой вводит их в качестве чего-то реального в наше мировоззрение) как чисто субъективных образований и разложение их на сумму единственно реальных отдельных явлений составляет одну из главных целей современного духовного развития. Но если индивидуализм направляет таким образом свою критику против понятия общества, то стоит только углубить размышление еще на одну ступень для того, чтобы увидеть, что он произносит тем самым приговор самому себе. Ведь и отдельный человек не является абсолютным единством, которого требует познание, считающееся лишь с последними реальностями. Прозреть как таковую ту множественность, какую индивидуальный человек представляет уже в себе и для себя, - вот, думается мне, одно из важнейших предварительных условий рационального основоположения науки об обществе, и мне хотелось бы поэтому рассмотреть его здесь поближе. Пока человека подобно всем органическим видам считали [[стр. 311]] мыслью Бога о творении, существом, которое вступило в мир готовым, оснащенным всеми своими свойствами, то было естественно и даже необходимо рассматривать отдельного человека как замкнутое единство, как неделимую личность, "простая душа" которой находила выражение и аналогию в совокупном единстве ее телесных органов. Эволюционно-историческое мировоззрение делает это невозможным. Подумаем о тех неизмеримых изменениях, через которые должны были пройти организмы, прежде чем они могли от своих примитивных форм подняться до человеческого рода; подумаем, соответственно, и о той неизмеримости влияний и жизненных условий, случайности и противоположности которых подвержено каждое поколение; подумаем, наконец, об органической пластичности и наследственности, благодаря которым каждое из этих изменяющихся состояний добавило каждому из потомков тот или иной признак или видоизменение - и абсолютное метафизическое единство человека предстанет в весьма сомнительном свете. Человек является скорее суммой и продуктом самых разнообразных факторов, о которых и с точки зрения качества, и с точки зрения функций лишь в очень неточном и относительном смысле можно сказать, что они слагаются в единство. В физиологии давно уже признано, что каждый организм есть, так сказать, государство, состоящее из государств, что его части все еще располагают известной независимостью друг от друга, и только клетку можно рассматривать как настоящее органическое единство; но и она является единством только для физиолога и лишь постольку, поскольку она - не считая существ, состоящих из одной протоплазмы - представляет простейшее образование, с которым еще связаны жизненные явления, между тем как сама по себе она есть в высшей степени сложное соединение первоначальных химических элементов. С точки зрения последовательного индивидуализма реальными сущностями оказываются лишь точечные атомы, а все сложное как таковое оказывается реальностью низшей степени. И ни один человек не знает, что следует подразумевать конкретно под единством души. Представление о том, что где-то в нас находится будто бы некая сущность, которая является единственным и простым носителем душевных явлений, есть совершенно недоказанный и с точки зрения теории познания несостоятельный догмат веры. И мы должны не только отказаться от однородной душевной субстанции, но и признать, что в ее содержании также нельзя открыть никакого настоящего единства; между мыслями ребенка и мыслями взрослого человека, [[стр. 312]] между нашими теоретическими убеждениями и нашей практической деятельностью, между результатами труда в наши лучшие и худшие часы есть столько противоположностей, что абсолютно невозможно открыть такую точку зрения, с которой все это оказалось бы гармоническим развитием первоначального душевного единства. Остается только совершенно пустая формальная идея Я, того Я, в котором имели место все эти изменения и противоположности, но которое является тоже только мыслью и поэтому не может быть тем, что, возвышаясь якобы над всеми отдельными представлениями, охватывает их своим единством.

studfiles.net

Книги издательства М.: Юристъ | Список источников

Список литературы

Генератор кроссвордов

Генератор титульных листов

Таблица истинности ONLINE

Прочие ONLINE сервисы

 

В данном списке отображены только первые 30 книг. Воспользуйтесь алфавитным фильтром для поиска нужной вам книги!

В данном списке отображены только первые 30 книг. Воспользуйтесь алфавитным фильтром для поиска нужной вам книги!

Административное право

Автор: ред. Козлов, Ю.М.; Попов, Л.Л.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Административное право России. Общая и Особенная части

Автор: Конин, Н.М.Год: 2004Издание: М.: Юристъ

Административное право. История развития и основные современные концепции

Автор: Галлиган, Д.; Полянский, В.В.; Старилов, Ю.Н.Год: 2002Издание: М.: Юристъ

Государствоведение: Учебник

Автор: Чиркин, В.Е.Год: 1999Издание: М.: Юристъ

Гражданское право

Автор: ред. Гришаева, С.П.Год: 2001Издание: М.: Юристъ

Гражданское право в вопросах и ответах

Автор: Гришаев, С.П.Год: 2004Издание: М.: Юристъ

Доказывание в уголовном процессе: традиции и современность

Автор: Власихин, В.А.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Информационное право

Автор: Копылов, В.А.Год: 2005Издание: М.: Юристъ

История налогов в России

Автор: Толкушкин, А.В.Год: 2001Издание: М.: Юристъ

История экономических учений

Автор: Бартенев, С.А.Год: 2002Издание: М.: Юристъ

Конкурентные позиции и инфраструктура рынка России

Автор: Селезнев, Александр ЗакаровичГод: 1999Издание: М.: Юристъ

Конституционное право зарубежных стран СНГ

Автор: Михалева, Н.А.Год: 1998Издание: М.: Юристъ

Криминалистика: Практикум

Автор: ред. Яблоков, Н.П.Год: 2005Издание: М.: Юристъ

Международное право

Автор: ред. Усенко, Е.Т.; Шинкарецкая, Г.Г.Год: 2003Издание: М.: Юристъ

Международное право в схемах и определениях

Автор: Саидов, А.Х.Год: 2004Издание: М.: Юристъ

Муниципальное право Российской Федерации

Автор: Бялкина, Т.М.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Налогообложение физических лиц при операциях с недвижимостью

Автор: Толкушкин, А.В.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Общая теория статистики

Автор: Едроновва, В.Н; Едронова, М.В.Год: 2001Издание: М.: Юристъ

Основы общей и юридической психологии

Автор: Еникеев, М.И.Год: 1996Издание: М.: Юристъ

Основы судебного красноречия (риторика для юристов)

Автор: Ивакина, Н.Н.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Основы судебного красноречия (риторика для юристов)

Автор: Ивакина, Н.Н.Год: 2004Издание: М.: Юристъ

Отечественное законодательство XI-XX веков: Пособие для семинаров. Часть II (ХХ век)

Автор: ред. Чистяков, О.И.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Политология: Учебник для вузов

Автор: Василик, М.А.Год: 2001Издание: М.: Юристъ

Правоохранительные и судебные органы

Автор: Савюк, Л.К.Год: 2005Издание: М.: Юристъ

Практикум по гражданскому праву. Часть вторая

Автор: Корнеева, И.Л.Год: 2000Издание: М.: Юристъ

Предпринимательское право

Автор: ред. Губин, Е.П.; Лахно, П.В.Год: 2004Издание: М.: Юристъ

Профессия - следователь: Введение в юридическую специальность

Автор: Белкин, Р.С.Год: 1998Издание: М.: Юристъ

Римское частное право: Курс лекций в схематическом изложении

Автор: Гетьман-Павлова, И.В.Год: 2005Издание: М.: Юристъ

Русские политические цитаты от Ленина до Ельцина: Что, кем и когда было сказано

Автор: Душенко, К.В.Год: 1996Издание: М.: Юристъ

Семейное право Российской Федерации

Автор: Корнеева, И.Л.Год: 2005Издание: М.: Юристъ

В данном списке отображены только первые 30 книг. Воспользуйтесь алфавитным фильтром для поиска нужной вам книги!

В данном списке отображены только первые 30 книг. Воспользуйтесь алфавитным фильтром для поиска нужной вам книги!

В нашем каталоге

Околостуденческое

Это интересно...

Наши контакты

spisok-literaturi.ru

Георг Зиммель. Избранное. Том 2. Созерцание жизни - М., Юрист, 1996. 607 с.

Георг Зиммель. Избранное. Том 2. Созерцание жизни — М.: Юрист, 1996. 607 с.— (Лики культуры)

(212-226)

Приключение

Каждая часть наших действий и нашего опыта имеет двойное значение: она вращается вокруг своего цент­ра и содержит столько широты и глубины, радости и страдания, сколько ей придает ее непосредственное пережи­вание; но одновременно она является и отрезком жизненного процесса и есть не только заключенное в границы целое, но и член организма. Обе эти ценности определяют каждое содер­жание жизни в его многообразной конфигурации: события, ко­торые по своему значению могут быть очень сходными, оказы­ваются весьма различными по своему отношению к жизни в целом; и наоборот, при таком различии, которое даже не по­зволяет их сравнивать, они могут быть совершенно одинаковы по своей роли в качестве элементов общего существования. Если одно из двух незначительно отличающихся друг от друга переживаний ощущается как «приключение», а другое как та­ковое не ощущается, то это происходит вследствие их различ­ного отношения к нашей жизни в целом.

Форма приключения в самом общем смысле состоит в том, что оно выпадает из общей связи жизни. Под целостностью жизни мы понимаем то, что через ее отдельные содержания, как бы резко и непримиримо они ни отличались друг от друга, совершает свой круговорот единый жизненный процесс. Сцеп­лению звеньев жизненной цепи, чувству, что через все эти про­тивоположные движения, эти изгибы, эти узлы тянется единая непрерывная нить, противостоит то, что мы называем приклю­чением; это действительно часть нашего существования, к ко­торой непосредственно примыкают находящиеся перед ней и после нее другие его части, — но вместе с тем эта часть суще­ствования по своему глубокому значению находится вне непре­рывности остальной жизни. И все-таки она отличается от про­сто случайного, чуждого, касающегося лишь поверхностного

[212]

слоя жизни. Выпадая из связи жизни, приключение как бы имен­но посредством данного акта — это постепенно станет ясно — вновь попадает в нее; это чуждое нашему существованию тело тем не менее как-то связано с центром. Внешнее, следуя дале­ким и непривычным путем, становится формой внутреннего. Вследствие такой душевной настроенности, приключение при­нимает в воспоминании оттенок сновидения. Каждому извест­но, как легко мы забываем сны, ибо они также оказываются вне осмысленной связи целостной жизни. Называемое нами «гре­зящимся» не что иное, как воспоминание, связанное меньши­ми нитями, чем остальные переживания, с единым непрерыв­ным процессом жизни. Мы в известной степени локализуем нашу неспособность ввести переживание в этот процесс посредством представления о сновидении, в котором будто бы происходило пережитое нами. Чем авантюристичнее приключение, чем бо­лее чисто, следовательно, оно выражает свое понятие, тем ближе оно к сновидению; в нашем воспоминании оно подчас настолько далеко отодвигается от центрального пункта Я и свя­зываемого им процесса жизни в целом, что нам легко предста­вить себе приключение как пережитое другим; его отдаленность от целого, его чуждость ему находит свое выражение в нашем ощущении, будто то, что мы пережили, связано не с нами, а с другим субъектом.

Приключение имеет в значительно более определенном смысле, чем другие содержания нашей жизни, начало и конец. В этом состоит его свобода от переплетений и сцеплений, оно обладает собственным центром. Мы ощущаем, что событие дня и года кончилось, тогда или потому, что началось другое, они взаимно определяют свои границы, и в этом формирует или высказывает себя единство жизни.

Приключение же как таковое по самому своему смыслу не зависит от предшествующего и последующего, определяет свои границы независимо от них. Именно там, где непрерывная связь с жизнью столь принципиально отвергается, — или ее, в сущ­ности, даже незачем отвергать, ибо нам изначально дано здесь нечто чуждое, ни к чему не примыкающее, некое бытие вне оп­ределенного ряда, — мы говорим о приключении. Оно не свя­зано с взаимопроникновением, с соседними отрезками жизни, которые превращают жизнь в целостность. Приключение подоб­но острову в море жизни, определяющему свое начало и свой конец в соответствии с собственными формирующими силами, а не как часть континента — в зависимости от таких сил по эту и по ту ее сторону. Эта твердая ограниченность, посредством

[213]

которой приключение возвышается над общей судьбой, носит не механический, а органический характер. Так же, как орга­низм определяет свою пространственную форму, исходя не из того, что он справа и слева наталкивается на препятствия, а следуя движущей силе изнутри формирующейся жизни, и при­ключение кончается не потому, что начинается нечто другое; его временная форма, его радикальное завершение есть пол­ное выражение его внутреннего смысла. Это прежде всего объясняет глубокую связь между приключением и художником, а быть может, и склонность художника к приключениям. Ведь сущность художественного произведения заключается в том, что оно вычленяет из бесконечных непрерывных рядов созер­цания и переживания некий отрезок, освобождает его от вся­кой связи с тем, что находится по эту и по ту его сторону и при­дает ему самодостаточную, как бы определенную и сдержива­емую внутренним центром форму. Общей формой художествен­ного произведения и приключения является то, что они как часть существования, входящая в его непрерывность, все-таки ощу­щаются как целое, как замкнутое единство. И вследствие этого то и другое при всей односторонности и случайности их содер­жаний ощущаются так, будто в каждом из них каким-то образом выражена и исчерпана вся жизнь. И не менее полно, а совер­шеннее это происходит потому, что художественное произве­дение вообще находится вне жизни как реальности, а приклю­чение — вне жизни как непрерывного процесса, связывающего каждый элемент с соседними ему элементами.

Именно потому, что художественное произведение и при­ключение противостоят жизни (хотя и в очень различном зна­чении этого противостояния), и то и другое аналогичны целост­ности самой жизни так, как она предстает в кратком и сжатом переживании сна. Поэтому искатель приключений — самый яркий пример неисторического человека, существа, пребываю­щего в настоящем. Он, с одной стороны, не определен прошлым (что связано с его противоположностью старости, — это будет рассмотрено ниже), с другой — для него не существует буду­щего. Весьма красноречивым примером этого факта служит то, что Казанова, как мы узнаем из его мемуаров, несколько раз в течение своей полной эротических приключений жизни серьез­но намеревался жениться на той женщине, которую он в дан­ный момент любил. Ничего более противоречащего натуре Казановы и его образу жизни, внутренне и внешне невозможного нельзя себе представить. Между тем Казанова был ведь пре­красным знатоком не только человеческой природы вообще,

[214]

но, очевидно, и собственной, и хотя он должен был понимать, что не выдержит брак и двух недель и что самые бедственные последствия этого шага совершенно неизбежны, — но опьяне­ние моментом (причем я хотел бы поставить акцент больше на момент, чем на опьянение) как бы полностью поглощало перс­пективу будущего. Потому, что он был полностью подвластен чувству настоящего, он хотел вступить на будущее в связь, ко­торая именно вследствие его подвластной настоящему натуры была невозможна.

Изолированное и случайное может обладать необходимос­тью и смыслом — именно это определяет понятие приключе­ния в его противоположности всем сторонам жизни, которые только вводят на ее периферию покорность велениям судьбы. Приключение становится таковым лишь посредством двойного смысла — оно есть образование, в себе установленное посред­ством начала и конца некоего значимого смысла и со всеми своими случайностями и своей экстерриториальностью по от­ношению к континууму жизни оно тем не менее связано с сущ­ностью и назначением своего носителя в широком, возвышаю­щемся над рациональными рядами жизни значении и в таин­ственной необходимости. В этом проявляется близость иска­теля приключений к игроку. Игрок, правда, зависит от бессмыс­ленного случая; однако поскольку он рассчитывает на его бла­госклонность, считает обусловленность своей жизни этим слу­чаем возможной и реализуемой, случай предстает ему в тес­ной связи со смыслом. Типичное для игрока суеверие не что иное, как осязаемая и изолированная, но поэтому и ребяческая форма этой глубокой и всеохватывающей схемы его жизни, со­гласно которой в случайности заключен смысл, заключено не­обходимое, хотя и не соответствующее законам рациональной логики значение. Посредством суеверия, которое заставляет игрока с помощью примет и магических средств втягивать слу­чай в свою целевую систему, он лишает случай его недоступ­ной изолированности и ищет в нем протекающий по законам, правда, фантастическим, но все-таки законам, порядок. Таким образом, искатель приключений исходит из того, что случай, находящийся вне единого, подчиненного некоему смыслу жиз­ненного порядка, все-таки этим смыслом как-то охвачен. Он привносит центральное чувство жизни, которое проходит че­рез эксцентричность искателя приключений, и именно в дале­кой дистанции между своим случайным, извне данным содер­жанием и единым, придающим смысл центром существования создает новую, полную значения необходимость своей жизни.

[215]

Между случайностью и необходимостью, между фрагментарностью внешних данностей и единой значимостью изнутри развивающейся жизни в нас идет вечный процесс, и крупные формы, в которые мы заключаем содержания жизни, суть синтезы, антагонизмы или компромиссы этих двух главных аспектов. Приключение — одно из них. Если профессиональный искатель приключений создает из бессистемности своей жизни некую систему жизни, если он ищет голые внешние случайности, ис­ходя из своей внутренней необходимости, и вводит в нее эти случайности, он лишь делает макроскопически зримым то, чем является сущностная форма каждого «приключения» даже для неавантюристического по своему характеру человека. Ибо под приключением мы всегда имеем в виду нечто третье, находя­щееся вне как просто внезапного события, смысл которого ос­тается для нас внешним, — он и пришел извне, — так и еди­ного ряда жизни, в котором каждый член дополняет другой для создания общего смысла. Приключение не есть смешение обо­их, а особо окрашенное переживание, которое можно толковать только как особую охваченность случайно-внешнего внутрен­не-необходимым.

Однако в некоторых случаях все это отношение охватыва­ется еще более глубоким внутренним образованием. Как ни основано приключение на различии внутри жизни, жизнь в ка­честве целого также может ощущаться как приключение. Для этого не надо быть искателем приключений или пережить мно­жество приключений. Тот, кто обладает такой установкой по отношению к жизни, должен чувствовать над ее целостностью некое высшее единство, как бы сверхжизнь, которое относится к ней, как непосредственная тотальность жизни к отдельным переживаниям, служащим нам эмпирическими приключениями. Может быть, мы принадлежим к метафизической сфере, может быть, наша душа живет в трансцендентном бытии таким обра­зом, что наша сознательная земная жизнь не более чем изоли­рованный отрезок некоей неизреченной связи совершающего­ся над ней существования. Миф о перевоплощении душ пред­ставляет собой, быть может, робкую попытку выразить этот сегментный характер каждой жизни. Тот, кто ощущает на протя­жении всей реальной жизни тайное вневременное существова­ние души, которая связана реальностями только как бы издалека, воспримет жизнь в ее данной и ограниченной целостности по отношению к той трансцендентной и единой в себе судьбе, как приключение. Этому как будто способствуют известные рели­гиозные настроения. Там, где наш земной путь рассматривает-

[216]

ся лишь как предварительная стадия в выполнении вечных за­конов, где признается, что Земля для нас лишь преходящее пристанище, а не родина, там перед нами, очевидно, лишь осо­бая окраска общего чувства, согласно которому жизнь как це­лое есть приключение. Этим только выражено, что в жизни кон­центрируются симптомы приключения, что она находится вне подлинного смысла и неизменного процесса существования и все-таки связана с ним роком и тайной символикой, что она — фрагмент и случайность и все-таки, имея начало и конец, за­вершена как художественное произведение, что она подобно сновидению соединяет в себе все страсти и также, как оно пред­назначена быть забытой, что она как игра отделяется от серь­езности и тем не менее как va banque* игрока стоит перед аль­тернативой наибольшего выигрыша или уничтожения.

Синтез великих категорий жизни, особой формой которого является приключение, совершается между активностью и пас­сивностью, между тем, чего мы достигаем, и тем, что нам дано. Правда, в приключении такой синтез позволяет ощущать про­тивоположность этих элементов особенно сильно. С одной сто­роны, в приключении мы насильственно вовлекаем в себя мир. Это становится особенно очевидным из различия с тем, как мы обретаем его дары в труде. Труд находится как бы в органичес­ком отношении к миру, он постоянно развивает его материал и силы, обрабатывая их для целей человека, тогда как отноше­ние приключения к миру не органическое; оно приходит как за­воеватель, быстро пользуется представившимся шансом, не­зависимо от того, извлекаем ли мы этим гармоническое или негармоническое приобретение для себя, для мира или для отношения между тем и другим. Но, с другой стороны, в при­ключении мы брошены на волю случая без защиты, без резер­вов — в большей степени, чем во всех тех отношениях, кото­рые связаны множеством мостов со всей нашей жизнью в мире и поэтому защищают нас от хаоса и опасностей предуготов­ленными способами уклонения и приспособления. В перепле­тении деятельности и страдания, в котором проходит наша жизнь, достигают своего напряжения элементы, ведущие одно­временно к овладению, чему мы обязаны лишь собственной силе и присутствию духа, и к полной покорности властям и шан­сам мира, способным нас осчастливить, но и уничтожить. В том, что единство, в котором мы ежеминутно пребываем, сочетая

[217]

активность и пассивность в нашем отношении к миру, — это един­ство, собственно говоря, и есть в известном смысле жизнь, — до­водит свои элементы до столь крайнего обострения, и тем са­мым, будто они являются лишь двумя аспектами одной и той же таинственно нераздельной жизни, заставляет глубже ощу­щать себя как единство, и состоит одно из удивительных оча­рований, служащих для нас соблазном в приключении.

Нечто большее, чем рассмотрение того же основного отно­шения под другим углом зрения, происходит, когда приключе­ние представляется скрещиванием момента уверенности с мо­ментом неуверенности, присущими жизни. Уверенность, кото­рую мы, оправданно или неоправданно, ощущаем в нашей вере в успех, придает нашим действиям качественно особую окрас­ку: напротив, если мы не уверены, достигнем ли мы той цели, к которой устремились, если мы знаем о своем незнании успе­ха, то это ведет не только к качественному снижению уверен­ности, но означает также внутреннее и внешнее изменение на­ших практических действий. Другими словами, искатель при­ключений относится к неопределимому в жизни так, как мы от­носимся к тому, что может быть с уверенностью определено. (Поэтому философ — искатель приключений в области духа. Он предпринимает безнадежную — но поэтому не бессмыслен­ную — попытку выразить в познавательных понятиях жизнь души, ее настроенность по отношению к себе, к миру, к Богу. Он рассматривает эту неразрешимую задачу так, будто она разрешима.) Там, где сплетения непознаваемых элементов рока делают сомнительным успех наших действий, мы обычно огра­ничиваем использование наших сил, сохраняем открытым путь отступления, делаем, как бы пробуя, отдельный шаг. В приклю­чении мы действуем прямо противоположно: мы делаем став­ку на колеблющийся шанс, на судьбу и неопределенность, мы ставим все на карту, рушим мосты за нашей спиной, вступаем в туман, исходя из уверенности, что путь при всех обстоятель­ствах должен привести нас к цели. Таков типичный фатализм искателя приключений. Конечно, и для него темный покров судь­бы не более прозрачен, чем для других, но он действует так, будто для него он прозрачен. Своеобразная решительность, с которой он покидает прочные устои жизни, создает в известной степени для своего оправдания чувство уверенности в немину­емом успехе, которое обычно связано только с прозрачными вследствие своей определяемости событиями. Это лишь субъективная разновидность фаталистической убежденности в том, что неведомая нам наша судьба неминуемо нам предназ-

[218]

начена, что искатель приключений считает себя уверенным в своей подчиненности этому непознаваемому; поэтому трезво­му человеку часто представляются безумными действия иска­теля приключений, ибо, чтобы иметь смысл, они должны исхо­дить из того, что непознаваемое познается. О Казанове принц де Линь сказал: «Он ни во что не верит, разве только в то, что наименее вероятно». Очевидно, что в основе этого лежит иска­женное, или во всяком случае «авантюристическое», отноше­ние между известным и неизвестным. Коррелятом этому слу­жит, без сомнения, скептицизм искателя приключений — то, что он «ни во что не верит»: для того, кому невероятное представ­ляется вероятным, вероятное легко становится невероятным. Искатель приключений полагается, правда, в некоторой степе­ни на собственную силу, но прежде всего на свое счастье, в сущности же на странным образом недифференцированное единство того и другого. Сила, в которой он уверен, и счастье, в котором он неуверен, субъективно соединяются в нем в чув­ство уверенности. Если сущность гения состоит в обладании непосредственным отношением к тайным единствам, которые посредством опыта и рассудочного расчленения распадаются на совершенно обособленные явления, то гениальный искатель -приключений, руководствуясь неким мистическим инстинктом, пребывает в той точке, где мировой процесс и индивидуальная судьба еще как бы не дифференцировались друг от друга; имен­но поэтому в искателе приключений часто легко проявляется своего рода оттенок «гениальности». Эта особая констелляция, в которой он делает такой же предпосылкой своих действий самое ненадежное, неопределяемое, как другие люди — толь­ко определяемое, объясняет «уверенность лунатика», прояв­ляемую искателем приключений в своей жизни; своей непоко­лебимостью по отношению к каждому опровержению она дока­зывает фактами, насколько глубоко эта констелляция коренит­ся как предпосылка в жизни подобных натур.

Если приключение — форма жизни, которая может быть осуществлена в непредсказуемой полноте содержаний жиз­ни, то упомянутые определения делают понятным, что такую форму должно прежде всего принимать содержание эроти­ческое — и в нашем словоупотреблении под приключением понимаются преимущественно приключения эротического характера. Впрочем, ограниченное во времени любовное переживание отнюдь не всегда может быть названо приклю­чением, с этим количественным моментом должны сочетать­ся особые душевные свойства, в взаимопересечении которых

[219]

состоит приключение. Их тенденция к такому сочетанию станет постепенно очевидной.

В любовном отношении отчетливо содержатся те два эле­мента, которые соединяются в форме приключения: овладева­ющая сила и непринуждаемая покорность, успех, достигнутый собственными возможностями, и зависимость от счастья, кото­рое дается нам милостью того, что недоступно нашему опре­делению, пребывает вне нас. Известная эквивалентность этих направленностей внутри переживания, полученная на основе их резкой дифференциации, быть может, существует только у мужчины; быть может, потому доказано, что, как правило, лю­бовная связь только для мужчины становится по своему значе­нию «приключением», для женщины же она обычно подпадает под другие категории. Активность женщины в возникающем романе уже типически пронизана пассивностью, данной ей при­родой или историей; с другой стороны, ее восприятие и ощу­щение счастья являются непосредственной покорностью и да­ром. Оба, выражаемые в очень разных оттенках полюсы — ов­ладение и милость — связаны для женщины более тесно; для мужчины они расходятся более решительно, и поэтому их со­четание придает для него эротическому переживанию отпеча­ток «приключения». То, что мужчина является бурной, напада­ющей, подчас неистово овладевающей стороной, легко приво­дит к тому, что в каждом эротическом переживании, какой бы характер оно ни носило, упускают из виду момент судьбы, за­висимость от того, что не может быть предвидено и не подда­ется принуждению. Здесь имеется в виду не только зависимость от согласия другого участника любовной связи, но нечто более глубокое. Конечно, взаимность в любви всегда дар, который не может быть «заслужен» даже большой любовью, так как лю­бовь не подвластна требованиям и сравнениям и в принципе относится к совсем иной категории, чем сравнение чувств сто­рон, — в этом пункте проявляется одна из аналогий любви глу­бокому религиозному чувству. Между тем сверх того, что мы получаем от другого в виде всегда свободного дара, в счастье любви заключена — как глубокая безличная основа этого лич­ного чувства — также и милость судьбы: мы получаем это сча­стье не только от другого, то, что мы его получаем, есть ми­лость не подлежащих определению сил. В самом гордом, са­моуверенном отношении к событию в этой области заключено нечто, требующее от нас смирения. Однако соединением силы, обязанной своим успехом самой себе, всегда придающей ус­пеху в любви оттенок победы и триумфа, с упомянутой милос-

[220]

тью судьбы в известной степени преобразована констелля­ция приключения.

Отношение эротического содержания к более общей фор­ме приключения коренится в глубокой основе. Приключение — это эксклав жизненной связи, оторванность, чье начало и конец не сопричастны единому течению существования, — и вместе с тем оно все-таки как бы вне этого течения и, не нуждаясь в его опосредствовании, связано с самыми тайными инстинкта­ми, с последним намерением жизни вообще и отличается этим от случайного эпизода, от того, что просто внешним образом «случается». Там, где любовные отношения ограничены крат­ким временем, они также существуют в этом сплетении повер­хностного и все-таки центрального характера. Пусть такая лю­бовь и придаст нашей жизни лишь мгновенное сияние, подобно лучу, который бросил в помещение промелькнувший свет; этим все-таки будет удовлетворена потребность, вернее это вооб­ще возможно лишь при наличии определенной потребности, которая — назовем ли мы ее физической, душевной или мета­физической — существует как бы вне времени в основе или в центре нашего существа и связана с данным мимолетным пе­реживанием так же, как случайное и сразу исчезнувшее осве­щение — с нашим желанием света вообще. Наличие такого двойственного отношения в эротике отражено и в ее двойствен­ном временном аспекте: два периода в эротической связи — период растущего, затем резко падающего упоения и период непреходящести, в идее которой находит свое выражение во времени мистическая предназначенность двух душ друг для друга и для высшего единства, — можно сравнить с двойным существованием духовных содержаний, которые, правда, только внезапно появляются в мимолетном душевном движении, в стремящемся вдаль фокусе сознания, но логический смысл которых обладает вневременной значимостью, идеальным зна­чением, совершенно независимым от того момента сознания, в котором оно становится действительным для нас. Феномен при­ключения с его резкой подчеркнутостью, которая сдвигает ко­нец в предел зримости начала, и с его одновременной связью с жизненным центром, которая отделяет его от просто случайно­го происшествия и без которой «опасность для жизни» не была бы присуща приключению, — этот феномен является той фор­мой, которая своей временной символикой как бы предназна­чена для эротического содержания.

Эти аналогии и общие формы любви и приключения уже сами по себе показывают, что приключения не соответствуют

[221]

стилю жизни старых людей. Решающим для этого факта вообще служит то, что приключение по своей специфической сущности и своим соблазнам является формой переживания. Содержание само по себе еще не составляет приключения: пре одоление опасности для жизни, обладание женщиной в счастливые минуты, поразительный выигрыш или проигрыш, кото­рые принесли неизвестные факторы, побудившие решиться на игру, вхождение в физической или душевной маскировке в та­кие сферы, из которых к привычной жизни возвращаются, как из чуждого мира, — все это еще необязательно должно быть приключением; таковым оно становится только вследствие из­вестной напряженности жизненного чувства, которое ведет к осуществлению этих содержаний; лишь в том случае, если по­ток, текущий в ту и другую сторону между самым внешним в жизни и центральным источником силы, втягивает эту внешнюю сторону жизни в себя и если особая окраска, температура и ритмика жизненного процесса становятся подлинно решающи­ми, в известной степени звучащими сильнее содержания этого процесса, событие превращается из простого переживания в приключение. Этот принцип акцентирования не свойствен ста­рости. Только молодости ведом в общем такой перевес жиз­ненного процесса над содержаниями жизни, тогда как в старо­сти, когда этот процесс начинает замедляться и застывать, глав­ным становятся содержания, которые протекают или пребыва­ют в своего рода вневременности, индифферентности по отно­шению к темпу и страсти их переживания. В старости обычно ведут либо совершенно централизованную жизнь, при которой периферийные интересы отпадают и не связаны более с сущностной жизнью и с ее внутренней необходимостью, либо про­исходит атрофия центра, существование проходит только в изолированных мелочах и подчеркнутой важности внешнего и случайного. В обоих этих случаях отношение между внешней судьбой и источником внутренней жизни, которое и составляет приключение, невозможно, в обоих случаях не может возник­нуть ощущение контраста, связанного с приключением, ощуще­ние того, что действие совершенно вырвано из общей связи жизни и тем не менее вбирает в себя всю ее силу и интенсив­ность. Эту противоположность между молодостью и старостью, вследствие которой приключение становится прерогативой пер­вой и которая в первом случае акцентирует жизненный процесс, его метр и его антиномии, во втором — содержания, для кото­рых переживание всегда является чем-то большим, чем отно­сительно случайная форма — эту противоположность можно

[222]

представить и как противоположность между романтическим и историческим восприятием жизни. Для романтической настро­енности все дело в жизни, в ее непосредственности, следова­тельно, и в индивидуальности каждой ее формы, ее «Здесь» и «Теперь»; эта настроенность больше всего ощущает полную силу жизненного потока именно в очерченности вырванного из обычного течения жизни переживания, к которому все-таки про­тягивается нерв от сердца жизни. Весь этот бросок жизни из самой себя, эта дистанция в напряженности проникнутых ею элементов может питаться только избытком и озорством жиз­ни, существующими лишь в приключении, в романтике и в мо­лодости. Старости же, если она сохраняет как таковая харак­терную, достойную, собранную манеру поведения, свойствен­но историческое восприятие. Расширяется ли оно до мировоз­зрения или интерес ее ограничивается непосредственно соб­ственным прошлым, она во всяком случае направлена в своей объективности на ретроспективное размышление, на картину жизненных содержаний, из которых сама непосредственность жизни исчезла. История как картина в узком научном смысле всегда возникает посредством такого преобладания содержа­ний над невыразимым, только переживаемым процессом их на­стоящего. Связь, которая была установлена между ними этим процессом, распалась и должна быть ретроспективно установ­лена в своей идеальной образности посредством совершенно иных нитей. С этим перемещением акцента исчезает вся дина­мическая предпосылка приключения. Его атмосферой являет­ся, как я уже указывал, безусловность настоящего, концентра­ция жизненного процесса в пункте, который не имеет ни про­шлого, ни будущего и поэтому содержит в себе жизнь в такой интенсивности, по сравнению с которой материал событийнос­ти часто становится безразличным. Подобно тому как для под­линного игрока решающим мотивом служит совсем не выигрыш, исчисляемый тем или иным количеством денег, а игра как тако­вая, власть переходящего от счастья к отчаянию и обратно чув­ства, как бы осязаемая близость демонических сил, вынося­щих свое решение в пользу того или другого, — так и очарова­ние приключения в бесчисленных случаях составляет совсем не содержание, которое оно нам предлагает и которое, будь оно предложено в другой форме, быть может, не привлекло бы к себе нашего внимания, а приключенческая форма его пере­живания, интенсивность и напряженность, с которыми оно по­зволяет нам именно в этом случае ощутить жизнь. Именно это сближает молодость и приключение. То, что называют

studfiles.net


Смотрите также